«На войне неверующих не бывает»

- Становление личности начинается в детстве. Расскажите немножко о себе.

 - Родился я в Нижнем Тагиле 53 года назад. Отец - военный, был призван в армию в 1943-м. Его направили в Саратовское танковое училище. Конец войны он застал в Восточной Европе. Мама была в числе первого послевоенного выпуска Воронежского мединститута. По распределению попала в уральский город, где и познакомилась с отцом. Там родились мы с братом. Через год после моего рождения отца перевели в ГДР, в городок Нойрюпин. Помню, говорили: Гитлер ходил в Нойрюпине без охраны.

 - Что необычного запомнилось?

 - Мне было года три. Мама привезла меня из Воронежа и повела в немецкий магазин. Я в калошах, валенках, тулупчике, подпоясанном веревкой. Немки увидели меня, карапузика, и заулыбались. Маму посадили в кресло, дали иллюстрированные журнальчики и сказали: «Фрау, мы займемся вашим мальчиком». Для меня подобрали все: костюмчик, рубашечку, носочки, туфельки. В последний момент прикололи значок с гербом города. Причесали. Мама обомлела. Что еще? У нас был детский лагерь, мы ездили на экскурсии по всей Восточной Германии: Заксенхаузен, Равенсбрюк, где были концлагеря. Запомнилась атмосфера тех лет. Каждое утро все взрослые вместе с детьми выходили на зарядку. Ставили детские спектакли, сами шили костюмы. Жили как одна семья, в праздники выносили столы во двор.

 Папа все время был в разъездах - то на учениях, то еще где-то. Мама работала участковым педиатром: в день до 40 вызовов плюс госпиталь. Мною некем было заниматься. Старший брат уже ходил в школу. И меня отвезли к бабушке в Воронеж. Жила она в Больничном переулке, сейчас - улица Войцеховского, дом № 7. Здание, пришедшее в негодность, до сих пор сохранилось. Примечательно оно тем, что в свое время в одной из комнат коммуналки останавливался Владимир Маяковский. В Воронеже я пошел в школу № 17. Она была почти напротив дома Дурова.

 - Первую учительницу помните?

 - Лицо помню, а имя-отчество забыл. Была она небольшого роста, чуть сгорбленная. Я невзлюбил ее по причине того, что она выставила меня на посмешище перед классом. Я уже говорил, что мною никто не занимался: ни читать, ни писать, ни считать не умел. А был мальчик Колесников, который бойко читал. Вот она и высмеяла меня, как дурачка. Унизительно было. Пришлось наверстывать, и позже я влюбился в чтение, перечитал многое, что было в богатой домашней библиотеке. Полгода проучился в 17-й школе. Отца перевели в Тбилиси, и меня взяли с собой.

 - Я хорошо знаю Тбилиси. Где вы там жили?

 - В знаменитом районе под названием Авлабар. Там я пошел опять в первый класс. Класс был многонациональный, шумный: грузины, греки, армяне, евреи, азербайджанцы, русские, осетины, курды. Учительница у нас была замечательная, Алла Александровна. Школа стала мне родной. В дела отца я не вникал, да он и не любил распространяться, а вот работа матери была на виду. Тбилисский период стал для нее звездным часом. Мама много выезжала к больным, весть о чудесном русском докторе разлетелась по городу. К нам домой приводили детей со всего Тбилиси. Маме часто пытались давать деньги. Она отвечала: «Что вы, я коммунистка».

 - Пример мамы вас заразил?

 - Чтобы не обидеть отца и мать, мы с братом стали военными врачами (смеется. - В. С.). А если серьезно, то выбор произошел на генном уровне. Родная тетушка моей мамы, Екатерина Романовская, окончила институт благородных девиц в Петербурге, была сестрой милосердия в Первую мировую войну. Профессиональный выбор моей мамы Лидии Цыплаковой (Красильниковой) и ее сестры был сделан благодаря ей. Про первый послевоенный медицинский диплом мамы я уже говорил. Помню ее рассказы о профессорах-преподавателях Штейнберге, Гольциной. Мама была знакома с академиками Табониным, Долецким, переписывалась с ними, встречалась в Москве.

 В Тбилиси мы прожили восемь лет. Затем был Воронеж, квартира на углу улиц Плехановской и Кольцовской с постоянным грохотом трамваев. Позже отец получил квартиру в Советском районе. Школу, 35-ю, я окончил уже здесь.

- И сразу в мединститут?

- Не угадали. Я поступил в Калининградское высшее военно-морское училище.

- Почему так далеко?

- Дядя преподавал на кафедре теории устройства и живучести корабля, был капитаном первого ранга, завкафедрой. Я с детства грезил морем, нравилась форма, но она не стыковалась с содержанием: не лежала душа к наукам, которые пришлось изучать. Факультет был особого назначения, серьезный - радиоэлектронная разведка. Учился так себе. После первого курса должен был состояться поход крейсера «Свердлов» во Францию. Я, шутя, брякнул: «О, как здорово. Проведаю свою бабушку». О двоюродной бабушке во Франции я только слышал. Звали ее мадам Мишель Прокудина-Горская, в девичестве - Романовская. Она вышла замуж в России, а затем вместе с мужем эмигрировала во Францию. К слову, Прокудин был придворным фотографом царской семьи. И вместо Франции я пошел служить на Балтийский флот, в Таллинн, в дивизион противолодочных катеров. Там прослужил 3,5 года.

- Дядя, когда вышибли, не заступился?

- Нет. У Цыплаковых свое понятие о чести и долге. Да и мне не хотелось продолжать учебу: романтика улетучилась, безболезненно. Вернулся со службы в декабре 1978 года, под Новый год. Отметил возвращение, отгулял праздники. Надо было чем-то заниматься. Пошел в конструкторское бюро радиосвязи завода «Электросигнал». Через полгода поступил на рабфак медицинского института - гены проснулись. Уже летом был зачислен на лечебный факультет.

- Я обратил внимание, что вы легко вспоминаете вашу родословную.

- «Не начать ли намЪ/ Старым складом, братья /Нашу повесть о семье ЦыплаковыхЪ/ О Фатее, да Олимпии?/ Начинаться же той песне/ Не по замыслу моему / По ДеламЪ и БылямЪ нынешнимЪ» - такое изречение есть на титульном листе повести исследования нашей родословной. Она начинается с 1796 года. Дальний родственник издал его в Украине, где живет до сих пор. У меня самого только ксерокопия.

- Интересно. Но вернемся в мединститут.

- С головой окунулся в учебу. Понял - мое. Мало того, в течение шести лет был тренером по каратэ и начальником штаба оперативного отряда института. День начинался с семи утра и длился до позднего вечера. Утром была тренировка со студентами, затем занятия, а вечером ходил в профессиональную секцию. Словом, держал себя в форме. Я был чемпионом области по каратэ, чемпионом по самбо.

- Когда же вы научились спортивным премудростям?

- В девятом классе 35-й школы пошел в секцию самбо спорткомплекса при станкозаводе. Тренером был Гончаров. Через два года стал чемпионом области, ездил на сборы. А занятиями каратэ меня увлек брат после флота.

- На личную жизнь время хватало?

- Я был на курсе завидным женихом (смеется. - В. С.). Во-первых, потому что старше всех. Во-вторых, получал стипендию в 40 рублей. Еще 43 рубля мне платили как тренеру за каратэ. По тем временам - приличные деньги для студента. Вокруг меня вертелось много друзей, но дисциплину я держал жестко - за курение наказывал. Были влюбленности, но разнузданности в отношениях не было.

Институтский период незабываем. С теплотой вспоминаю своих преподавателей, которые не просто учили, а были прекрасными людьми и воспитателями. Своих друзей, однокурсников. Грустно было с ними расставаться. Распределили меня в Нижнедевицкую районную больницу, где я проработал два месяца.

- А своего первого пациента помните?

- Все помню. Случаев неординарных, порой курьезных было немало. Однажды пришло сообщение из дальней заимки, что с мужиком плохо. Поехал. Приблизительно за километр до населенного пункта дорога оборвалась - сугробы. Взял чемоданчик, электрокардиограф и на лыжах. У мужчины лет 45 - 50 случился инфаркт - нужно было госпитализировать. Сделал процедуры и на волокушах тащил его до машины.

- Получается, как по рассказу Михаила Булгакова «Полотенце с красным петухом».

- По состоянию сельской медицины в ту пору я познавал жизнь изнутри. Через два месяца мне предложили место главврача Новоольшанской участковой больницы Нижнедевицкого района. Бывший главврач, стоматолог, медленно спивался, все пришло в запустение, и требовался молодой энергичный руководитель. Выбор пал на меня. Оставив у родителей в Воронеже молодую жену, я переселился на новое место жительства - кабинет главврача, ставший для меня местом работы и ночлега. Начались ежедневные обходы, круглосуточные вызовы, приемы в амбулатории.

Что самое неприятное в работе руководителя? Хозяйственные заботы. Здание больницы было построено в 1913 году. Была тут земская управа, потом склад, после больница. Свет, воду подвели полвека спустя, сделали небольшую пристройку. И все. Как у Чехова в «Палате № 6»: «Вот она действительность!» - подумал Андрей Ефимыч, и ему стало страшно». Оставлять привычный там ритм жизни - совесть заела бы. По весне, когда сходили снега и открывались дороги, из дальних заимок везли трупы стариков и старушек, умерших от болезней, холода, недоедания. Только по Новоольшанскому сельсовету было 46 одиноких пожилых жителей, в основном - солдатки. Участковая больница была рассчитана на 35 коек. Зимой при мне набиралось до полусотни, в основном старушек, которым зимовать в одиночку было просто невозможно. Пришла раз 88-летняя бабушка Прасковья с цингой, всю зиму держалась на хлебе и воде. Одна бабуля жила в «пансионной» палате почти шесть лет. Меня ругали за то, что я не выполняю план по койко-местам. По правилам того времени больной мог находиться в больнице не больше 21 дня. Как-то объявилась родственница той старушки, сытая такая тетка, принесла документы на подпись с разрешением пользоваться бабушкиной сберкнижкой - деньги откладывались, вот и накопилась приличная сумма. «Вас совесть не грызет?» - спросил я. Она стала обещать, что заберет старушку. Ничего такого не случилось.

Годовой бюджет на хозяйственные расходы составлял тогда 2 тыс. рублей, а нужно было и капремонт делать, и мебель купить. Я поднял шум на всю округу. Часто бывал в облздраве, у районного руководителя, встречался с хозяйственниками. Короче, был сделан капремонт, построены дома для медперсонала, для престарелых, приобрел оборудование для новой котельной. А по вечерам вел занятия в школе.

- Слышал, что вы вывезли из «кремлевки», больницы четвертого управления Минздрава СССР, на четырех КамАЗах с прицепами безвозмездно медоборудование.

- Было дело не столько детективное, сколько поучительное. Я часто бывал в облздраве. Там одна дама по секрету поведала мне, что на складах «кремлевки» медицинского добра навалом, лежит без дела годами, нераспечатанное. Откуда она знает? Наш земляк, воронежец, там главным завхозом. А было романтическое время, конец 80-х - борьба с привилегиями, социальная справедливость. Через некоторое время я поехал в Москву, встретился с земляком, ну посидели. На следующий день он повел меня на экскурсию в закрома родины. Мне стало не по себе. Чего только там не было! Спектрофотомер и 60 бульонных чашек, дефибрилляторы и ползунки, пеньюары, шторы и простыни, энцефалограф, финские функциональные кровати и даже топор. Земляк попросил составить список того, что мне нужно.

Немало времени ушло на его составление, оформление множества документов. На меня смотрели как на умалишенного. Я поехал в Москву с документами и пошел к главврачу «кремлевки». Главврач по фамилии Курбанов удивился моей осведомленности, но вошел в положение, поскольку сам когда-то был сельским участковым врачом. Месяца через три в Новоольшанской больнице звонок из Москвы: «Ваша заявка удовлетворена. Приезжайте». Я к главврачу Нижнедевицкой ЦРБ. Он в ответ: «Сам заварил кашу, сам и расхлебывай». Что делать? Была поздняя осень, дожди, и у нас простаивали военные фуры, приехавшие на уборку свеклы. Я к командиру: мол, помогите. «С тебя только солярка», - ответил он. И колонной двинулись в столицу. Завернули на Рублевку. Тут гаишники с вылупленными глазами: «Что за цирк?». Объяснились. Дальше было некоторое разочарование: кто-то успел подменить часть оборудования, инвентарь на «бэушное», но вполне пригодное. Дареному коню в зубы не смотрят. Четыре машины добра поделили между Верхнетуровской, Синелипяговской, Нижнедевицкой и нашей больницами.

- В Воронеж вы вернулись героем.

- Громко сказано. Просто у меня в крови не останавливаться на полпути. В 1989 году начались выборы на первый Съезд народных депутатов СССР. По нашему окружному избирательному округу выдвинули, как положено, доярку и свинарку. 26 марта выборы в округе закончились безрезультатно. На второй заход коллектив нашей больницы, еще несколько хозяйственных коллективов и организаций района выдвинули меня в кандидаты. Было 14 конкурентов. Тогдашней властью было сделано все, чтобы меня не пускать. Слишком опасными сочли мои выступления перед избирателями о вымирании деревни, обнищании села. Я не прошел, но занял третью строчку по числу голосов. После всей потехи меня вызвал первый секретарь райкома КПСС Сульженко и сказал, что нам не сработаться. В 1990 году я ушел на должность заместителя главврача санатория «Углянец», занимался курортологией, запускал скважину с минеральной водой, а попутно тренировал местных ребят. Затем был короткий отрезок работы в медцентре у друга в Борисоглебске. В 1993 году начали формироваться спецподразделения СОБРа и меня пригласили. Тогда в спецподразделениях не было штатной единицы врача, ее ввели позднее. Меня взяли на общих основаниях старшим уполномоченным СОБРа. Вскоре началась война.

- «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне…»

- Вернее, чем поэт, не скажешь. В Чечню я попал в декабре 1994 года. Неразбериха, никакой организованности. Из Осетии, на вертушке перебросили нас в станицу Червленную, в буквальном смысле на голую землю, в овраг: ни палаток, ни спальных мешков, ни еды. Обещали через два дня подвезти. Обогреться не было возможности - костры разжигать нельзя, потому что обстреливали из минометов. В первый раз в жизни прочувствовал, что такое продрогнуть до костей. В Червленной стоял полк внутренних войск из Санкт-Петербурга. Надо было видеть неухоженных, завшивленных, обмороженных солдатиков. У одного ноги были черные. Я обратился к их командиру и говорю: «Что творите-то? Пацанов гробите». Оттуда мы пошли на штурм Грозного. После перебазировались на территорию консервного комбината, затем молокозавода, жгли тару. При обстреле молокозавода я был контужен. Пятеро наших собровцев получили минно-взрывные травмы, в том числе командир Николай Шубенкин.

По ночам дежурил со всеми, на зачистки ходил. Пойду с первым отрядом как боец и врач. Возвращаемся, все на отдых, а я с другим отрядом на вылазку - без врача нельзя. После первой, самой тяжелой командировки были еще восемь поездок в горячие точки. Помимо Чечни - Дагестан, селения Карамахи и Чобанмахи, Осетия. Домой, к жене и сыну, возвращался опустошенным, измученным. В перерывах между командировками не сидел без дела. Удалось договориться о создании реабилитационного отделения при областной поликлинике, произвести капремонт стационара, где уже лечились участники войны и ликвидаторы чернобыльской аварии.

- Как случилось, что вы принимали роды у молодой чеченки?

- Во вторую кампанию в Самашках я был уже как штатный врач. Организовал медприем, лечил не только наших, но и мирных чеченцев. Я выполнял и воинский, и врачебный, и человеческий долг. Вспомните великого Пирогова на кавказской войне ХIХ века - он помогал всем без разбору. А дело было так. К нам в полевой госпиталь в четыре часа утра с факелами прибежали мужик и тетка. Слава богу, наши не открыли огонь. Рожала молодая чеченка, первородка. Я ее осмотрел - ситуация была не рядовая. Там было так называемое тазовое прилежание, и мне без надлежащих инструментов трудно было справиться с проблемой. Поехал ночью в соседний аул, где, по словам местных, жила акушерка. Ее не оказалось дома. Принял решение ехать в райцентр Ачхой-Мартан. Нашли акушера-гинеколога, чеченку. Та расплакалась: «Вы нам помогаете?». Попробовали мы с ней прямо в доме роженицы принять роды, не получилось. Повезли в райбольницу. И на свет появился мальчик. По возвращении домой меня один корреспондент спросил: «Ты веришь, что он не станет боевиком?». Я ответил, что мы прежде всего должны быть людьми. Во время последней командировки я принял 388 больных чеченцев, бесплатно раздавал лекарства. Жители Самашек, когда прошел слух, что отряд Шубенкина переводят, послали ходоков к коменданту с просьбой оставить у них воронежцев. У войны, помимо ненависти, грязи, горя, жертв, есть и человеческое лицо.

- Много сослуживцев потеряли?

- Из нашего отряда все остались живы. Раненые были. Горестно, что воронежский спецназ потерял двоих товарищей: Ярослава Белова и Вячеслвав Шибилкина - Героя России. Посмертно. На войне я впервые поверил в Бога. Перед командировкой нас окроплял святой водой настоятель Никольского храма и духовный отец многих бойцов отец Петр. Я везде носил с собой святую воду. На войне неверующих не бывает.

- Командировки на войну бесследно не проходят.

- Вы правы, конечно. Ежегодно я по нескольку раз лечился в разных медучреждениях. А в 2006 году вышел на пенсию по инвалидности.

- И что потом - тишина, покой, умиротворение?

- В 2006 году занялся проблемой использования гипса в производстве стройматериалов. Ее научной разработкой начали заниматься в Московском государственном строительном университете. Направление так увлекло меня, что сел за специальную литературу. Новым словом в технологии стал поризованный гипс. Мы с товарищами, партнерами, учеными практиками Григорием Черноусенко и Сергеем Гуровым из города Ейска Краснодарского края разработали технологию получения гипсовых плит с использованием гипсопенобетона с внутренним армированием. Она получила добро у комиссии по изобретательству управления интеллектуальной собственности, военно-технического сотрудничества и экспертизы поставок вооружения и военной техники Минобороны. Ведомство предложило нам закрепить права на ключевые технические и технологические решения и способы, имеющие мировую новизну. Я много ходил по инстанциям, искал поддержки в организации промышленного производства. В 2007 году зарегистрировал производственно-строительную фирму «Экострой», под залог имущества своей семьи взял кредиты в банке. Наладили выпуск продукции сначала в Воронеже, затем в Ейске. Построили цех, самостоятельно сделали и смонтировали оборудование, начали отгружать продукцию, пазогребневые плиты гипсовые, поробетонные, гипсопенобетонные блоки.

Тяга к созиданию, предпринимательству сидит во мне также на генном уровне. Мой прапрадед, Иван Цыплаков, в 1883 году вместе с партнерами начал строительство чугунно-литейного завода в поселке Думиничи Жиздринского уезда Калужской губернии. Иван Алимпович купил у местного коллежского асессора недвижимое имение с землей и лесами. Через два года на заводе работали 260 человек, еще через два - 450 взрослых и 57 подростков. Первоначально завод выпускал черное чугунное литье - сковороды, мойки, отопительные приборы. Оказалось, что изделия, покрытые эмалью, пользовались большим спросом у граждан. Нужен был специалист по эмали. Им оказался германский подданный Готлиб Генрих Карл Молль.

- Знаковое имя в дореволюционной России.

- Молль проявил активность в организации нового производства. По его проектам было построено здание эмалировочного цеха. В 1908 году Цыплаковы отправляют свою продукцию на международную выставку в Париж. Эмалированная продукция была отмечена медалью парижской выставки. В общем, я не с нуля начинал.

 

Беседовал Вагиф Султанов